1578 год. Самурай Ода Нобунага (Шинго Бандо) объединяет раздробленную феодальную Японию. Причем не хитростью или лидерской харизмой, а первобытной жестокостью — Нобунага казнит подопечных по любому поводу, оставляя за собой горы обезглавленных трупов. Не выдержав садистских наклонностей своего лорда, самурай Мурасигэ Араки (Масахиро Мотоки) поднимает восстание — вместе со своими последователями он запирается в якобы неприступном замке. Чтобы переубедить Араки, Нобунага отправляет к нему стратега Канбея (Масаки Суда). Лидер восстания отказывает гостю, но грубо нарушает законы военного времени — не казнит Канбея, а бросает его в темницу.
Спустя несколько недель в замке начинают происходить странные преступления — маленького заложника убивает невидимая стрела, отрубленная голова одного из самураев искривляется в жуткой гримасе, неизвестный убивает гонца Араки, везущего бесценный чайник. Чтобы разгадать кровавые ребусы, даймёi обращается к пленнику — мудрый Канбей щелкает криминологические задачки как семечки. Вот только Нобунага и не думает отказываться от осады — если Араки не придумает план контратаки, замок падёт в течение года.
Говоря о фильмах Куросавы, легко уйти в бесконечное любование нарративом — японский режиссер действительно мастерски создает миры, населяя их фактурными персонажами с мириадом скрытых мотивов. В самурайском дебюте Куросавы нашлось место жестокой критике кодекса Бусидо, копанию в спорном прошлом Японии и яростному отрицанию пути бессмысленных убийств. Но ведь все эти темы раскрывались еще в одноимённом романе Хонобу Ёнэдзавы, который и экранизировал Куросава. Хвалить режиссёра за нарратив, который придумал не он — это как хвалить писателя за удачную адаптацию его же книги. Судя по рецензиям на «Самурая и пленника» кинокритическое большинство, как обычно, не заметило главного — самого кино.
Куросава снимает так, будто на дворе всё ещё прошлый век, а искусство длинного кадра не вымерло под нападками клипового мышления. История Араки и Канбея расстилается перед зрителем как японский свиток, сочетающий в себе элементы сюжетики и поэтики. За первое отвечает первоисточник, а за второе — сам режиссёр. Ох, какое удовольствие наблюдать мастера за работой! Куросава выстраивает мизансцену словно художник-миниатюрист, расставляя человеческие фигурки на фоне минималистичных интерьеров средневекового замка. Его камера не обрамляет говорящие головы, а наблюдает за ними — «киноглаз» Куросавы может держать длинный кадр несколько минут, а затем перейти в атаку: изображение зумируется, общий план расширяется, а затем резкая монтажная склейка вторгается в пространство фильма, разрушая зыбкую иллюзию самурайского быта.
На фоне не только японского, но и мирового кинематографа, метод Куросавы кажется почти краснокнижным — он оперирует простыми приёмами, но делает это настолько искусно, что каждый эпизод фильма хочется перемотать назад, чтобы насладиться драматическим совершенством постановки ещё раз. Какие монологи? Какие загадки? «Самурай и пленник» порабощает зрителя элегантным минимализмом постановки, который прекрасно работал бы и без нарративной надстройки — детективная интрига самоустраняется на второй план, позволяя врождённым особенностям кинематографа (монтажу, операторской работе, мизансцене) вернуться в луч софитов.
Потому «Самурая и пленника» хочется пересмотреть как минимум несколько раз. Первый — исключительно ради визуальных решений Куросавы. Второй — ради детективных мытарств самурая Араки. Режиссер делит 147-минутный фильм на четыре главы, действие каждой из которых происходит в определённое время года. Несмотря на лихо закрученную интригу, загадки из фильма напоминают рассказы Г.К. Честертона — их разгадки прозаически просты, почти антиклиматичны. Как и создатель отца Брауна, Куросава и писатель Ёнэдзава понимают, что суть детектива не в финальном сюжетном повороте, а в самом процессе дедукции. При должном внимании каждую из линий «Самурая и пленника» можно предсказать ещё в самом начале.
Детективный жанр привлек Куросаву не только своим акцентом на исследовании, но и врождённой склонностью к постановке трудных, но необходимых моральных вопросов. Режиссер использует жанровую канву как плодотворную почву для многословных и порой очень путаных диалогов между Араки и Канбеем. Заклятые враги беседуют обо всем подряд — прошлом и будущем, смертной казни и милосердии, религии и искусстве войны. Конечно, Куросаву волнуют душевные терзания своих героев. Но визионера настолько увлекает постановка разговоров Араки и Канбея, что сценарный подтекст быстро теряет всякий смысл. Внутренние состояния подчёркиваются крупными планами и резким отстранением камеры, отлетающей от лица персонажа куда-то в угол комнаты, будто кто-то умывает руки от очередной бессердечной ремарки прагматика Канбея. Кроме Куросавы, никто не снимает диалоги с таким вниманием к самой сути кинематографа. Кажется, японский жанровый автор — достойный наследник линии Штрауба и Юйе.
«Отец J-хоррора» не был бы отцом, если бы не пропустил нотки жути и провокации в свой первый фильм неизменно макабрического самурайского поджанра. У каждого из преступлений есть сверхъестественная подоплека — однако разгадка неизменно оказывается предельно реалистичной. Как и в мультфильмах о Скуби-ду, Куросава обязательно срывает с монстра маску. Истинный ужас прячется не в суевериях, а в жестокой действительности средневековой Японии. В центральной сцене «Самурая и пленника» — а Куросава часто выстраивает свое кино вокруг жестоких эпизодов — миролюбивый Араки казнит трёх юных служанок, убить которых приказал Нобунага. Триггерная сцена не только объясняет пацифистские мотивы героя, но и приземляет зрителей с небес на землю — даже самые преданные последователи Бусидо мало чем отличаются от обычных убийц.
Видеоплеер загружается... Пожалуйста, подождите.
Поздний шедевр Куросавы можно хвалить за многое. За гиперреалистичные костюмы и броню. За тонкий дизайн звука, наполненный пустотами и вторжениями природы— стрекотом цикад, шелестом листьев, отдалёнными раскатами грома. За кастинг Масахиро Матоки, этого преступно недооценённого авангардного актера, игравшего в «Гонине», «Диоксине из Рыб!» и 8-часовом доку-фикшене «Труды и дни (Тайоко Сиодзири в бассейне Сиотани)». Но больше всего Куросаву хочется поблагодарить за радикальный отпор современному кинематографу, с его клиповым монтажом и наплевательским отношением к мизансцене с композицией кадра.
нашего сайта (и не только)
