«Вам предстоит осознать немыслимые идеи».
«Но в конце концов придётся принять простые истины».
Эти две фразы, звучащие в «Одиссее» Кристофера Нолана, почти идеально описывают и сам фильм, и вечную проблему его режиссёра. Нолан любит сначала открыть перед зрителем бездну космоса, времени или человеческого сознания, а потом осторожно подвести к выводу, который можно было бы напечатать на открытке: главное — любовь, семья и то, что мы нашли по дороге домой.
В этом смысле «Одиссея» кажется материалом, который буквально ждал Нолана. Более двух тысяч лет назад Гомер уже написал историю о человеке, который отправляется за пределы человеческого опыта, встречает чудовищ, богов и силы, которые невозможно объяснить, а затем обнаруживает самую простую истину — ему просто хочется вернуться домой.
Но есть один нюанс: Гомер был несколько менее склонен всё объяснять. Его Одиссей не проводит десять лет в путешествии с выражением человека, который только что понял, что несёт ответственность за последствия своих решений. Он никогда не был типичным героем фильма Кристофера Нолана, который должен сначала осознать собственную травму, затем принять свою миссию и наконец произнести что-нибудь о природе человечества на фоне впечатляющего пейзажа.
Одиссей Гомера — это человек, который врал, хитрил, ошибался, хвастался, спорил с богами и часто буквально сам создавал себе проблемы. Он не пытался понять, достоин ли он быть героем. Он просто старался выжить — желательно красиво и желательно с очередной хитростью в запасе. Нолан же подходит к нему с привычным набором инструментов: внутренний конфликт, чувство долга, одиночество, тяжёлое молчание и герой, который смотрит вдаль так, будто где-то там находится не Итака, а очередной экзамен на смысл существования.
И в этом заключается главный парадокс фильма. Нолан снимает историю о величайшем хитреце античного мира, но превращает его в человека, который большую часть времени занят поиском ответа на вопрос: «А действительно ли я герой?». У Гомера путь Одиссея домой занимает десять лет не потому, что герой должен разобраться в себе. Он и так знает, кто он — как и все остальные. Его испытание в другом: сможет ли он сохранить себя в мире, где человеку противостоят силы, которые больше его понимания. Одиссей Гомера возвращается домой через хаос — через богов, чудовищ, соблазны, смерть и случайности. Одиссей Нолана возвращается домой через внутренний путь, который уже давно знаком по другим фильмам режиссёра: человек должен понять самого себя, принять своё предназначение и найти ответ внутри собственной души.
Пожалуй, впервые в истории кино Одиссей получает столько экранного времени и так мало возможностей проявить собственную одиссейность. Она проявляется у него лишь в финале, когда он берёт в руки лук и тетиву перед Пенелопой (Энн Хэтэуэй) и женихами, пирующими в его доме. Вместо того чтобы обманывать циклопов, Одиссей у Нолана скорее выглядит как человек, который долго и вдумчиво будет растолковывать циклопу, почему насилие — это морально сложная проблема. При этом его команда, которая, по всем канонам эпоса, должна была бы быть просто фоном для героических решений, внезапно превращается в главный двигатель сюжета: именно они, а не он, находят выход из ловушек, удерживают ситуацию от катастрофы и действуют с такой практической решимостью, будто за десять лет странствий окончательно поняли простую вещь — если ждать капитана, который сейчас «ещё немного подумает», то Итака останется мифом не только в поэме, но и в логистике. В результате сам герой древнего эпоса проводит почти три часа в состоянии благородного бездействия и глубокой рефлексии, словно это не «Одиссея», а семинар по экзистенциальной усталости, где главное достижение — не совершить очередной подвиг, а честно его осмыслить и, по возможности, отложить на потом. И совершенно непонятно, почему за таким предводителем надо преданно мотаться десятки лет по морям.
Отдельная загадка фильма — сам выбор Мэтта Дэймона на роль Одиссея. Дело даже не в том, что актёр физиогномически не слишком напоминает человека, которого античность наделила репутацией самого изобретательного героя своего времени (а был доступен, например, Оскар Айзек). Гораздо интереснее другое: фильм почти не даёт ему материала, чтобы эту репутацию создать. Дэймон — актёр, которому не привыкать играть людей, попавших в ситуации, требующие сверхчеловеческой находчивости. В конце концов, его карьера построена на героях, которые умеют выбираться из невозможного: от инженера, оставшегося в одиночестве на Марсе, до супершпиона с потерянной памятью. Но нолановский Одиссей словно лишён именно того качества, которое должно было бы сделать его великим.
Перед нами не человек, который придумывает выход из любой ловушки, а человек, которому приходится долго хором объяснять, почему он вообще достоин быть тем, кто найдёт выход. Самый хитрый герой античного мира превращается в очередного нолановского мужчину с тяжёлым взглядом и внутренней драмой. Даже та самая сцена с луком, где Одиссей наконец подтверждает свою легендарную силу, выглядит почти как запоздалое доказательство личности, которую фильм всё это время не смог убедительно показать. Словно после трёх часов путешествия режиссёр наконец вспоминает: «Ах да, это же тот самый Одиссей — человек, который должен был быть самым умным в комнате».
Вообще кастинг «Одиссеи» — отдельная история, потому что Нолан явно не стремится создать иллюзию археологической реконструкции. Его Древняя Греция существует где-то между музеем, голливудским эпосом и международным фестивалем современного кино.
В этом смысле особенно забавно выглядит команда вокруг Одиссея. Перед нами не столько войско одного из царей Итаки, сколько своеобразная античная версия глобального кастинга Netflix: рядом с греческими воинами оказываются люди, будто случайно пришедшие из разных исторических и культурных вселенных. В какой-то момент кажется, что среди спутников Одиссея есть и индус, случайным образом забежавший сюда из «Махабхараты».
Это не обязательно недостаток. Великие мифы всегда были пространством смешения. Гомер сам рассказывал историю мира, где сталкивались разные народы, культуры и представления о человеке. Но у Нолана это смешение работает скорее как эстетическое решение, чем как ощущение живого древнего мира. Даже самые неожиданные кастинговые ходы — от Лупиты Нионго в роли Елены Троянской до Трэвиса Скотта в роли барда-рэппера — подчёркивают, что режиссёра интересует не столько античная реальность, сколько универсальность мифа.
Но, возможно, главная потеря «Одиссеи» Нолана заключается даже не в мифологическом масштабе, а в том, что именно эмоции, придававшие гомеровскому эпосу универсальность, здесь оказываются ослаблены и не работают в полную силу. Гомер был великим рассказчиком не только потому, что придумал циклопов, сирен и путешествия между мирами. Его гениальность в том, что после всех этих невероятных событий он мог остановиться на секунду и показать старую собаку.
Аргос — один из самых коротких эпизодов всей поэмы и один из самых запоминающихся. Пёс узнаёт своего хозяина после двадцати лет разлуки, едва успевает проявить радость и умирает. В этой сцене нет подвига, нет хитрости, нет вмешательства богов. Только мгновение узнавания — существо чует то, что другие ещё не смогли понять. И именно здесь особенно заметен разрыв между Гомером и Ноланом.
Режиссёр, который умеет снимать столкновение человека с бесконечностью, неожиданно оказывается менее уверенным перед лицом обычной встречи хозяина с пёсиком. Аргос у Нолана существует почти как сноска: лёгкое движение хвоста, почти незаметная реакция. Эмоция присутствует, но словно принесена в жертву общей сдержанности фильма. Возможно, это самая нолановская сцена в «Одиссее» — и одновременно самая проблемная. Режиссёр будто боится задержаться на чувстве, потому что чувство не объяснить схемой. Его нельзя разобрать на части, нельзя превратить в концепцию, нельзя связать с большой идеей о природе времени или человеческого выбора.
Но именно из таких моментов и состоит гомеровский эпос. Возвращение Одиссея домой — это не только возвращение великого воина. Это встреча с теми, кто продолжал жить без него: с сыном, которого он почти не знает, с женой, которая двадцать лет ждала, с собакой, которая узнала его первой. Фильм отлично понимает масштаб мифа, но хуже чувствует его нежность. При этом было бы несправедливо сказать, что «Одиссея» Нолана не умеет работать с мифом вообще. Напротив, лучшие моменты фильма возникают там, где режиссёр отказывается объяснять и просто позволяет древним образам существовать во всей их физической мощи.
Циклоп — один из самых удачных примеров. Это не просто очередное чудовище из компьютерной графики, а почти архаический образ, словно сошедший с мрачных видений Гойи. В нём есть что-то одновременно первобытное и живописное: не монстр из приключенческого фильма, а воплощение чужого мира, где человек сталкивается с чем-то совершенно непохожим на себя.
Не менее впечатляюще решён и Троянский конь. Во многих экранизациях Гомера он превращается в красивую декорацию — символ, смысл которого всем известен заранее. У Нолана же это наконец выглядит как настоящая военная хитрость. Огромная деревянная конструкция вызывает именно то чувство, которое должна была вызывать у жителей Трои: это одновременно подарок, чудо и что-то тревожно невозможное. В него действительно веришь — веришь, что люди могли открыть ворота перед такой вещью.
Тот же принцип работает в сценах с Цирцеей (Саманта Мортон). Превращение воинов в свиней оказывается не просто эффектным эпизодом, а одним из редких моментов, когда фильм позволяет античному мифу сохранить свою странность. Здесь человек буквально перестаёт быть человеком, граница между разумным и животным исчезает, и появляется то самое ощущение древнего мира, где невозможное не требует дополнительных объяснений. Именно в таких сценах Нолан неожиданно оказывается ближе к Гомеру, чем во многих драматических эпизодах. Он прекрасно понимает, как должен выглядеть миф: его масштаб, его чудовища, его архитектура, его визуальное величие.
И, возможно, самая странная потеря фильма — исчезновение самого ощущения путешествия. На экране есть всё, что положено большой «Одиссее»: штормы, чужие земли, чудовища, брызги моря в лицо, удары вёсел, крики воинов, опасные встречи и постоянная угроза смерти. Формально Одиссей проходит через все необходимые испытания. Но странным образом путешествия не чувствуется. Между эпизодами будто исчезает сама дорога. Герой прибывает в очередную точку маршрута, сталкивается с очередным препятствием, решает очередную задачу — но не возникает ощущения, что за плечами остались годы странствий, что море изменило его, что каждый остров был отдельным миром со своей тайной.
Гомеровская «Одиссея» устроена не как список приключений. Это история пространства. Каждая остановка в пути — это встреча с другой формой существования: остров циклопов, царство мёртвых, земля феаков, дом Цирцеи. Мир постоянно расширяется и становится всё более странным. У Нолана же путешествие иногда напоминает скорее прохождение большого квеста по основным сюжетным точкам. Чудеса появляются, но не успевают оставить след. Мы видим препятствия, но почти не ощущаем расстояния между ними.
Проблема не в том, что Нолан меняет Гомера. Великие мифы никогда не были музейными экспонатами. Но, убрав полностью из кадра «Одиссеи» богов (Зендея в образе богини Афины не в счёт, на её месте могла быть буквально любая рандомная девочка в тунике), режиссёр неожиданно убирает и часть человеческой сложности. У Гомера Зевс, Посейдон и другие боги — это не просто декоративный пантеон и не «фэнтезийное оформление» сюжета, а полноценный механизм давления на человека: они вмешиваются, спорят, мстят, помогают, сбивают с пути и тем самым постоянно смещают границы человеческой ответственности. Именно в этом напряжении — когда Одиссей одновременно действует сам и оказывается действуемым кем-то ещё — и рождается его неоднозначность. Без этого слоя история становится гораздо более прямолинейной: человек остаётся один на один со своими решениями, и миф, который у Гомера всё время колеблется между судьбой и свободой воли, начинает склоняться в сторону психологической драмы о личном выборе. Потому что у Гомера человек интересен именно тогда, когда он находится между судьбой и собственной волей, между разумом и безумием, между великим подвигом и совершенно нелепой ошибкой.
И здесь возникает вопрос уже не только к Нолану, а к самому кинематографу как медиуму. Возможно, проблема «Одиссеи» в том, что кино в XXI веке всё сложнее даётся изображение мифа. На первый взгляд кажется, что именно кинематограф должен быть идеальным искусством для Гомера. У него есть всё: масштаб изображения, музыка, актёры, спецэффекты, возможность создать целые миры. Но постепенно выясняется, что показать миф — ещё не значит заставить в него поверить.
Современное кино великолепно научилось создавать объекты. Оно может построить Троянского коня, придумать убедительного Циклопа, показать битву армий и разрушение городов. Но гораздо сложнее создать ощущение, что за пределами кадра существует что-то большее, чем сам кадр. Именно этого ощущения неожиданно хватает в таких произведениях, как Elden Ring. Парадоксально, но мир видеоигры иногда кажется ближе к древнему мифу, чем самый масштабный голливудский эпос. В Междуземье есть то, чего отчаянно не хватает «Одиссее» Нолана: чувство невозможной древности и страшной красоты. Ты не просто смотришь на руины — ты идёшь через них. Ты не получаешь объяснение мира — ты собираешь его по обломкам. Каждая башня, каждый монстр, каждый странный персонаж существует как след истории, которая началась задолго до появления героя и продолжится после его исчезновения.
В этом смысле Elden Ring ближе к устройству античного мифа. Гомер тоже не выдавал читателю инструкцию по эксплуатации мира. Он бросал его в пространство, где боги, чудовища и люди существовали одновременно, где не всё имело рациональное объяснение. Нолан же, несмотря на всю свою любовь к сложным идеям, остаётся режиссёром контроля. Его миры тщательно рассчитаны, объяснены и организованы. Даже хаос у него имеет структуру. Но миф начинается именно там, где структура перестаёт полностью работать. Когда из этого мира исчезает тайна, исчезает и ощущение настоящего путешествия. Герой больше не движется через чужую, непостижимую вселенную, где за каждым островом может скрываться новая форма бытия. Он просто проходит через набор испытаний, которые в конечном счёте должны привести его к пониманию самого себя.
Видеоплеер загружается... Пожалуйста, подождите.
Убрав богов из кадра, Нолан не освободил человека — он оставил его в одиночестве. Одиссей оказывается посреди огромного пространства, которое не кажется бесконечным и загадочным. Оно превращается в универсальное и удивительно тусклое ничто, где человек остаётся один на один с собственной драмой. А это, как ни странно, иногда самая предсказуемая и скучная компания из возможных.
нашего сайта (и не только)
