2026 год. Соловецкие острова. Хищный пернатый (ястреб? орел? есть в этом вообще какой-то смысл?) парит в воздухе и выглядывает жертву-грызуна. В это время ученый Гейгер (Константин Хабенский) и его супруга Анастасия (Дарья Кукарских) проникают в пещеру, обходят конусовидные сталактиты и находят 13 замороженных советских товарищей, которые бытие в ГУЛАГе отработали как лабораторные мыши. Все они должны были проснуться через сто лет. Но цели достиг только один.
Репино. Лаборатория Гейгера. Этот проснувшийся победитель, как мы выясняем, — Иннокентий Платонов (Александр Горбатов), бывший авиатор, несчастный влюбленный и главный томный взгляд этого фильма. Ученый исследует аномалию (почему проснулся только он), Анастасия разбирается с чувствами и фертильностью, Платонов вспоминает «ту» жизнь и пытается найти различие во внешности между Настей и его прошлой любовью, а меценат Желтков (Евгений Стычкин) устраивает хайповую пьянку на фоне Лахта-центра и все время подгоняет персонажа Хабенского (богачу зачем-то очень надо знать тайну заморозки).
Перед началом премьеры Евгений Водолазкин сказал: «Сейчас восприятие сводится к следующему — близко ли это лежит к книге или нет? Эта картина лежит близко, но отдельно, потому что прямой путь от романа к кинопроизведению невозможен. Это разные стихии — нужно перевести с языка литературы на язык кино, ведь литература — это искусство слова, а кино — искусство действия. Если кому-то покажется, что «Авиатор» улетел чуть дальше, чем это предполагалось, это не так: у них полное внутреннее сходство». А потом еще и процитировал Шпенглера:
«Если что-то кажется вам близким, схожим — не верьте. Оно на самом деле очень далеко».
Фильм представлялся именно как картина «по бестселлеру Евгения Водолазкина», поэтому, наверное, всем было интересно, как же авторы перенесут большинство плюсов романа на экран. Эпистолярность (в нашем случае — дневниковые записи), смена рассказчика (во второй части книги) и сами тонкости дневника (ведь это позволяет персонажам выдавать в тексте то, что они хотят, а не на самом деле думают, — с этим связана часть важных поворотов у писателя) — каждый из этих пунктов казалось непросто забороть в кино и при этом не скатиться в иллюстрацию.
В недавно вышедшем в кинотеатрах фильме Ричарда Линклейтера «Новая волна» персонаж Жана-Люка Годара выдает очень важную сентенцию:
«Мне кажется, с сильной литературой очень сложно работать. Гораздо проще работать со слабой — у тебя появляется больше свободы и возможностей в работе с текстом».
Так же кажется и автору этого текста — все плюсы, весь «изюм» большой литературы часто размывается, но карты ведь теперь в руках режиссера, ему необходимо решить: попробовать создать новый, свой замок из песка или позволить морской волне экрана смыть все достоинства. К сожалению, с «Авиатором» творится особая история: авторы понимали сложность переноса романа и перекрутили, перекопали и переделали фабулу, но забыли о важнейшем — умолчаниях в романе, которые давали тайну, непознаваемость. Вместо этого нам все показывают в лоб, на всякий случай подписывают снизу год и место (1908? Петроград? а есть в этом смысл?), чтобы мы точно все поняли. Поняли, а дальше что?
Давайте глянем на персонажей. У Гейгера беда с репродуктивной системой: кажется, у него не может быть детей. Из-за этого очень переживает и Анастасия: муж отдаляется, а семейного счастья хочется. Платонов пытается выбраться из двух ям прошлого: оборванной любви (на этой почве и возникнет совсем нераскрытый любовный треугольник) и несвершившегося полета. Желтков же пытается заморозиться. Зачем? Думаю, тут даже ребенок догадается. И это только звучит интересно, но вот в чем дело здесь — фильму страшно не хватает воздуха. Он бредет на последнем дыхании, страстно запихивая в эти несчастные два часа все сюжетные линии, как бедный студент, пытающийся вместить в сумку все вещи, которые мама должна постирать дома. Но драматургическая беда, как известно, не приходит одна.
Окончательно уничтожает зрителя исполнение. Актеры жутко моргают, подключают весь арсенал физиогномики, бьют артиллерией наигранных диалогов и бесповоротно сжигают все вокруг грустными глазами под сентиментальную музыку. Последняя, кстати, тоже крепко дает дуба — завывает белым волком, пока персонажи бегут в рапиде. Это все выглядит странно и аляповато, и в один момент кажется, что авиатор уносит тебя из кинотеатра куда-то далеко, но точно не во времена молодости Платонова. Отсылка к Андрею Платонову? Или к Платону, как это было у Водолазкина? А есть в этом какой-то смысл?
При этом не хочется уж совсем ругать авторов — тот же символизм в фильме работает довольно точно. И Икаром Кешу назовут, и крылья он на себя наденет, прямо как в «Небывальщине» Овчарова, и Лазарем его нарекут, и воскреснет он, да еще и для какой цели (буквально продолжить человеческий род)! Фемида будет появляться в жизни героя дважды: в детстве и в момент выхода на эшафот — второй раз, стоит сказать, ужасно лобовая и советофобская визуальная метафора с переводом фокуса, без глубины и оглядки по сторонам, как это было у Водолазкина. Но все это меркнет перед двумя сценами питерской тусовки: алкоголь, женщины, гламур — все это застилает глаза пеленой похабщины. В этот момент уже становится совсем не по себе — может, мы смотрим дурной сон приговоренного к смерти, который не бежал?
Видеоплеер загружается... Пожалуйста, подождите.
И даже концовка — будто бы оммаж «Крыльям» Ларисы Шепитько — эти самые крылья обрубает; полет происходит у персонажа, но не зрителя. Мы толкаемся на земле, чиня пропеллер фильма вместе Платонова, пока тот убегает наверх, к Богу. И выходим мы из кинотеатра в полной фрустрации. Получилось так, что ни Водолазкин, ни Арабов (постоянный сценарист Сокурова, для Юрия Николаевича этот проект стал последним в жизни) фильм не спасли. Но что же тут больше выбивает? Слабое исполнение? Драматургия? А есть в этом какой-то смысл?
нашего сайта (и не только)
