Лучшее, что вы можете знать об этом кино — ничего. Сначала мы советуем (а мы правда советуем, это очень необычное кино) читателю посмотреть «Сухой лист», а потом вернуться к нашему тексту, потому что дальше будет много спойлеров и раскопок в ткани текста. И заодно помните про слова Робера Брессона:
«Я бы хотел, чтобы зритель сначала почувствовал кино, а не понял».
Итак, перед нами Ираклий (Давид Коберидзе, отец режиссёра) — преподаватель в спортивном университете, где он рассказывает про важнейшие в их деле вещи — палочки и круги. Он получает письмо от своей дочери Лизы, в котором та сообщает, что покидает отчий дом, и просит не следовать за ней. Полицейские сразу объявляют — девочка взрослая и ушла добровольно, поэтому помочь не смогут. Ираклий связывается с начальником Лизы, редактором газеты, где она трудилась, и узнаёт, что дочь не сдала задание – фоторепортаж о разрушающихся футбольных полях в сельской местности Грузии. Главный герой отпрашивается с работы и просит молодую девушку проследить за небольшим собачьим приютом. Далее он находит Левана (невидимый Отар Нижарадзе), писавшего тексты для фоторепортажей Лизы в её первом путешествии по пересечённой местности. Мужчины запрягают железного коня и пускаются в путь по грузинскому серпантину.
Во-первых, это вкусно снято. Хоть и авангардно. Коберидзе, который выступил и оператором, запечатлевает все вокруг на телефон Sony Ericsson W595 — камеру с низким разрешением (144р) — точно так же, как и в его дебютном трехчасовом (грузин любит мегаломанский хронометраж) докуфикшене «Пусть лето больше не настанет никогда». Изображение в «Сухом листе» тянется к импрессионизму — чем дальше от экрана, тем более четкой будет казаться картина. Оно всё состоит из кирпичиков, как конструктор Лего. И все эти прекрасные деревенские пейзажи распадаются на наших глазах.
Во-вторых, это очень хулигански. Если в своей прошлой работе («Что мы видим, когда смотрим в небо?») Коберидзе просил зрителей на мгновение закрыть глаза, то в «Сухом листе» автор открыто заявляет:
«В мире фильма многие персонажи невидимы». Именно поэтому Ираклий будет разговаривать с автомобильным креслом (ведь Леван тоже прозрачен) и жать руку воздуху, почти повторяя абсурдистские приемы Эжена Ионеско в «Стульях».
В-третьих, это созерцательно. Иногда до изнеможения. И это, кажется, один из немногих спорных моментов в картине: не будь фильм столь же медленным и репетативным (во время поездки персонажи многократно воспроизводят абсолютно идентичные диалоги с местными жителями), был бы он хуже? Мы не знаем точно. Но точно знаем, что огромную часть публики это отпугнёт. И это, наверное, одна из важнейших причин, почему «Лист» показывался не в Каннах или Венеции, а в Локарно — менее гламурном фестивале, где эксперименты горячо приветствуются (два приза, ФИПРЕССИ и Специальное упоминание жюри, тому яркое подтверждение).
В-четвертых, это футбольно. Уже название отсылает нас не только к постоянно мелькающим в кадре желтым листикам, но и одноименному футбольному термину — моменту, когда мяч после удара внешней или внутренней стороной стопы закручивается вокруг своей оси и летит по непредсказуемой для вратаря траектории и падает так же, как и лист по воле ветра. В кадре будет мелькать фотография Марадоны — а в «Что мы видим, когда смотрим в небо?» один из жителей города ходил в его футболке. На экране много раз появится статуя Михаила Месхи в Тбилиси. Но самое важное: все точки в маршруте путников — заброшенные деревенские футбольные поля. И эта монтажная склейка подводит нас к главному — авторскому высказыванию.
В самом конце фильма дочь присылает отцу письмо, в котором раскрывает свою настоящую мотивацию для отъезда: она не хотела видеть снос спортивного университета и отцовскую реакцию на это. Заодно мы вспоминаем футбольные поля (если их так можно назвать) в деревнях — где-то ворота заменяли два деревянных столба, а где-то поля вовсе не было. И тогда Ираклий спросит невидимого мальчика, где они играют, а тот, ни капли не сомневаясь, ответит: «Везде». Кино рифмует разрушение на каждом уровне: в городе — спортивный университет, в деревне — футбольное поле, а на экране — само изображение. Именно поэтому здесь и пропадают некоторые персонажи — их вырезают из этого неправильного и дурного мира, как будто на картинах Тайтуса Кафара.
И в итоге мы продолжаем задаваться вопросом: а была ли девочка (дочка)? В кадре её ни разу не показывают — но надо ли? Все действие становится личной, интимной одиссей Ираклия (и рифмуется с его попыткой пережить снос любимого места работы): он влюбляется в каждую букашку, в каждую собачку и коровку этого девственного мира, и мысли его перед сном после возвращения именно об этом — что мужчина и декламирует в самом конце.
Это кино удивительно тем, что вызывает массу ассоциаций, но в то же время остается абсолютно суверенным. Тут и мужчина, ищущий дочь в медитативном и волшебном пространстве как в «Сирате»; и изматывающее блуждание двух спутников как в «Джерри»; и сельская Грузия как в «Пасторали». Но во время просмотра не покидает магическое ощущение чего-то нового, как будто пришедшего из другого мира. В общем, мы выполнили завет Брессона — советуем и вам сделать то же самое.
нашего сайта (и не только)
