17-летний Дато (Артем Кошман) живет в миниатюрной деревушке на юге страны вместе с бабушкой (Джульетта Степанян), периодически готовящей ароматный хачапури, и дядей Анзориком (Ян Гахарманов). Парень хочет поступить в Питер на режиссера и аккуратно сообщает об этом матери, местоположение которой пока неизвестно, по телефону. Та, в свою очередь, по большой любви рекомендует посмотреть «Мимино».
Дядя Анзор болен СПИДом и переживает по поводу скорой смерти — о чем очень резко и выразительно сообщает матери перед прогулкой с друзьями. В следующей сцене он уже безмолвно лежит в земле, а самая старшая в семье утирает слезы и траурно убирает траву с могилы. Неожиданно возвращается (после 8-летней отсидки в тюрьме) мать Дато (Мариэтта Цигаль-Полищук), да еще и с новым женихом (Артём Федотов). Они дарят будущему режиссеру камеру, на которую тот будет документировать почти каждый миллиметр окружающего воздуха, возьмут с собой в путешествие, но скоро всё покатится по наклонной. Мать вновь начинает проводить свои криминальные схемы, чуть не ввязывает туда сына, а потом Дато влезает туда сам. Ему предстоит разбить коленки (и не только) в кровь и научиться жить, пока еще наощупь. Короче говоря — на улице тополиный пух, жара и май 2009 года, а у грузинского юноши всё только начинается.
«День рождения Сидни Люмета» частично вырос из дипломного короткого метра Рауля Гейдарова «Бебия, бабуа, Анзорик, я и мама». Почему частично? Потому что не совсем оттуда. В центре истории все так же грузинская семья, переехавшая в Россию, мальчик или парень, оставшийся без родителей (в «Дне рождения» мать все же появится), а где-то рядом от СПИДа будет умирать дядя Анзорик. Но в общем и целом акценты в работах расставлены иначе: если в «Бебии» мы будем наблюдать за проблемами и несчастиями всей грузинской семьи, то в «Сидни Люмете» беды и взросление ждут Дато. Режиссер на всякий случай даже аккуратно вместит основные моменты из диплома в начало полного метра, но потом история пойдет совсем в другую сторону.
Антон Двизов: Во-первых, я вас поздравляю с премьерой. Вы выиграли в Выборге, теперь вот и зрительская премьера. Не знаю, видели или нет, но у вас 7,9 на Кинопоиске. Для авторского кино, мне кажется, это очень хороший результат. Какие вообще у вас ощущения?
Рауль Гейдаров: Уже поставили 8,0.
А.Д.: Растём!
Р.Г.: Да-да! Ощущения — я рад, что это кино показалось на «Окне в Европу», показалось на разных фестивалях, вошло в топ лучших фильмов года по версии Искусства кино, выиграло премию Белый Слон за лучшую роль, была премьера в кинотеатре Октябрь. То, что в прокат запустили, для дебютного кино — прекрасно. Дальше, думаю, будут платформы и зарубежные фестивали. Мы сейчас занимаемся отправкой туда, уже отправили на 25 фестивалей, ждём ответ. Куда-то, я думаю, точно пройдём, поэтому, в целом, у меня хорошее впечатление.
А.Д.: Вы точно видели «Кинолюбителя» Кшиштофа Кислевского: там происходит ровным счётом то, что случается со мной каждый раз, главный герой не может смотреть за показом его фильма в кинотеатре, он выходит. А как вы смотрите своё кино?
Р.Г.: На самом деле, нормально смотрю. Я сажусь в зал, чтобы вообще понять, как зритель воспринимает, где он смеётся, где плачет, насколько работает то, что я заложил. То есть просто сверяюсь. Дома я не могу его смотреть. Я не смотрю дома свои работы вообще никогда — для меня их не существует.
А.Д.: Сложно сказать, что ваш полный метр вырос из короткого, потому что часть короткого появляется до вступительного титра и потом история идёт дальше. Но во многих деталях и интонационно кино очень близкое. Скажите, вам было легче или сложнее от того, что вы от вот так от короткого метра подошли к полному?
Р.Г.: У нас не было такого плана, что я сделал короткий метр, а потом хочу снять полный. Была встреча с продюсерами после диплома, мне предлагали: «Слушай, Рауль, напиши полнометражный фильм на основе короткого». Я всем отказывал, говорил, что нельзя нарисовать два раза одну и ту же картину: всё, сделал — отпусти.
И родилось это кино не из мотивации продлить короткий, а просто потому, что мы сидели, придумывали сценарий и оттолкнулись от персонажа мамы, стали раскручивать эту идею. И потихоньку-потихоньку решили добавить туда дядю, дом. Ну и в целом, наверное, они для меня очень разные, потому что «Бебия» более сказочный, стилистически снят иначе, статичной камерой, а «Сидни Люмет» — более нервный, снятый ручной камерой. Потому что всё-таки это уже про 17-летнего парня, а не про 8-летнего мальчика, поэтому требовалась другая манера съёмки, другая работа художника, другое актёрское существование. Но в целом, да — можно уловить, что это сделал один автор.
А.Д.: Почему вы поменяли и съёмочную группу, и актёрский ансамбль?
Р.Г.: Потому что у тебя другой главный герой, следовательно, и бабушка не может быть той же самой. Я попробовал бабушку из диплома, привезли её, сделали пробы, но они не сходились никак. Я пробовал Анзора из диплома, он тоже в эту картину не полез. Это уже другое кино, то есть эти люди — они прекрасные артисты, но в фильм не влезали, другие по характеру, другие по эмоциям. Что касается команды — то же самое. Я искал оператора, который снимает документально, снимает с ручной камеры, немножко грязно. Этот сценарий требовал, наверное, других людей, другой стилистики и другого подхода.
Кино сделано в квазидокументальной манере. Камера, как и у Дато, почти не выходит из рук оператора — задний план на «восьмерках» размывается. Кино на уровне языка как бы показывает всё несовершенство и Дато, и его семьи, и уличных друзей Анзора, и вообще жизни. В этом плане зрителю даже гадать не надо — всё скоро полетит в тартарары, и только семья и кино помогут вытащить застенчивого парня из недр безнадёжности.
И все же драматургически «День рождения Сидни Люмета» ощущается как сельская дорога. Она неровная, ухабистая, пыль забивает глаза. Какие-то моменты в картине проговариваются излишне в лоб («Мама, я сидела 8 лет в тюрьме» или «Мама, у меня СПИД, я скоро умру»): от кино, стилизованного «под жизнь», такого совсем не ждешь, не веришь, что люди могут так общаться на самом деле.
При всем этом лента иногда использует эллипсисы: зрителю не показывают приезд полиции и вынесение решения в криминальной линии — потом один из персонажей расскажет развязку истории, но ситуативно можно потеряться. Вся эта эклектика как будто не идет картине в плюс. И криминал здесь как-то сбоку — сложно поверить, что этот парень на полном серьезе пошел бы «на дело». Ему даже бабушка говорит: «Ну какой из тебя бурильщик?» А какой из него гангстер?
Где-то такое смешение безусловно работает (см. «Калина красная»), но здесь ваш покорный рецензент просто перестал чувствовать кино, начал задавать себе странные вопросы, утонул в них и выплыть до конца просмотра не смог.
А.Д.: У вас в интервью все спрашивают относительно автобиографичности вашего кино. Можно ли назвать его личным, интимным?
Р.Г.: Да, потому что ты делишься тем, что с тобой происходило и происходит. Мне этим больно делиться. После каждого показа мне плохо, иногда я поэтому не приезжаю на эти показы. Потом вопросы — и вопросы всегда разные, — и ты опять в это всё погружаешься. Я это переживаю очень близко к сердцу, потому что это моя семья, потому что я её очень любил, она у меня была, и она у меня осталась внутри. Всё, что я мог сделать — это снять про неё кино.
А.Д.: Из этого вопроса у меня вытекает второй. Каково это, два раза душу выворачивать? То есть, если я раз выговорился на ту тему, которая у меня болит, у меня второй раз либо улетает, извините за бедность речи, впросак, либо я просто уже этого не делаю.
Р.Г.: Да, понимаю. Но, наверное, тут я выговаривался по двум разным темам. Диплом был больше про то, что эта семья, у которой дома холодно, есть много проблем, куча всего, но всё равно они остаются семьёй и любят друг друга. А в полнометражном фильме я хотел сказать про то, что несмотря на всё то, что в твоей жизни происходит, надо стремиться к свету и не обозлиться на людей.
А насчёт выворачивания души… Знаете, это моё убеждение, что если ты снимаешь кино, то нужно туда что-то вкладывать. Даже если ты снимаешь не про себя, а про что-то другое, про кого-то другого, ты всё равно же человек с эмпатией. Поэтому надо, я думаю, всегда стараться выложиться на полную. Да, это больно, это тяжело. А иначе смысл заниматься кино, если ты в него не выкладываешься на полную? Деньги зарабатывать? Так ты их не заработаешь, надо тогда в другое дело идти, здесь их нет.
А.Д.: В интервью, когда на Алтае показывали свой короткий метр, вы рассказывали о больших трудностях с финансами: вы нигде не могли найти денег, вы брали кредиты, занимали у друзей. Расскажите: сейчас, когда вы сделали полный метр, было ли легче в этом плане?
Р.Г.: Во ВГИКе ты на свои деньги снимаешь. Да, тебе дают камеру, тебе дают осветители какую-то технику, но этого мало, потому что есть питание, экспедиция, поездки, художка, вот это всё. И на диплом фильм у меня ушло около миллиона рублей. Это и кредитки, и долги, и там что-то ещё, и я до сих пор отдаю эти долги. А что касается полнометражного фильма, то здесь тебе деньги дает государство, Министерство культуры. Здесь единственная сложность в том, что нужно работать быстро, потому что у авторского и у дебютного кино бюджет не сильно большой, его хватает, чтобы снять, но это не прямо, чтоб ты взял да разгулялся. И ты должен быть гораздо собраннее и работать быстрее, чем во ВГИКе.
А.Д.: А сколько у вас было съёмочных дней?
Р.Г.: Стандартные 20 дней. Единственное, что первый драфт-то был у нас на 2 часа 20 минут, и много сцен мы удалили на монтаже. И из-за того, что сцен было больше, мы снимали довольно быстро. Просто они все не пригодились, оказались ненужными. Если бы их сразу было написано поменьше, то было бы вообще идеально.
А.Д.: А почему вырезали сцены?
Р.Г.: Ну ты же не можешь всё впихнуть. На уровне сценария тебе кажется органичным, а потом ты должен сесть и посмотреть кино с холодной головой. И какие-то линии оказываются лишними, какие-то вещи перестают работать. Кино само выплёвывает. Вот ты сидишь, смотришь, и такой раз — и оно выплёвывает. Оно говорит: «Убери меня отсюда, вырежи». То есть как-то интуитивно это происходит.
Я ни капли не жалею, что удалил. Спасибо режиссёрам монтажа — они сказали: «Давай удалим». Я говорил: «Ну нет, вы чего? Ну чего такие злые люди-то? Это ж самая важная сцена на свете». Потом как-то я посидел, подумал: «А нет, кино и без них работает». Вот не надо всё размазывать, объяснять, пытаться там всё-всё сразу сказать. Поэтому решил, что снимал я с горячим сердцем, а резать буду с холодным умом.
А.Д: Изменилось ли как-то ваше восприятие кино именно как искусства с момента учёбы и теперь, когда вы сняли короткий и полный метры?
Р.Г.: В целом нет. Я как любил кино, так и люблю. Что я в нём ценил, то же самое я в нём и ценю. То есть все ориентиры, знаки и привязанности остались на месте. Поэтому просто я стал где-то опытнее, где-то стал больше что-то понимать.
А.Д.: А что вы цените в кино больше всего?
Р.Г.: Когда я чувствую судьбу человека. Когда я смотрю и вижу судьбу человека, которая происходит на моих глазах. И эта судьба, она настолько искренняя, настолько честная, настолько болезненная, настолько сильная, что для меня рождаются новые люди, которых не существовало. Это же имитация жизни, в кино ты судьбы выдумываешь, и вот когда я вижу живое пространство и живого человека, я чувствую какую-то магию. Вот это то, за что я очень люблю кино и почему я им занимаюсь, — возможность создавать новые миры, новых людей, новые переживания и, в первую очередь, судьбы людей.
В любом случае у режиссера получается очень светлое кино. Чего только стоят моменты, записанные Дато на любительскую камеру, — особенно побег от матери, когда трясущееся устройство делает из света фонарей абстракционистские линии, словно сошедшие с картин Кандинского или Клее. Это кино заточено в первую очередь на чувства: гуляющие в расфокусе курицы, подружка Анзора, глядящая в глаза Дато через стакан в его руке, горные пейзажи. Фильм отдается в ваши руки, просит его согреть, успокоить и пообещать, что в следующий раз Дато точно станет режиссёром.
И тут уже вопрос к нам, зрителям: почувствуем ли мы сочащийся с экрана запах хачапури, увернемся от удара судьбы или криминального элемента — или просто разблокируем телефон и станем лениво листать ленту во время просмотра.
А.Д.: В одном из интервью вы говорили, что сейчас уровень кино упал. Как думаете, с чем это связано? И думаете ли вы так до сих пор?
Р.Г: Он не то чтобы упал, он просто слабее, чем был в советские годы, чем был в эпоху застоя. Да, я так же считаю до сих пор, что всё-таки у нас была какая-то большая высота, которой мы достигли в Советском кино, потом оттепель, там потом и в эпохе застоя, и даже в фильмах 90-х были прорывные работы. Это касается не только России, это касается других стран. И не только в кино, это и в литературе, и в живописи. В целом, мне кажется, что всё по-другому стало. Искусство ушло на какой-то там второй план, третий, четвёртый.
А.Д.: Как думаете, почему так получилось?
Р.Г: Не знаю, мир меняется, мышление людей меняется. Вот я вчера, к примеру, — я работаю преподавателем в детской киношколе — показывал своим студентам фильм «Соль Земли» Вима Вендерса. Конечно, непросто было смотреть это кино. Оно идёт два часа, оно про фотографа Себастьяна Сальгаду. И они смотрели его с трудом, потому что привыкли к рилсам в телефоне, и уже тяжело концентрироваться и вникать. Всё идёт, мне кажется, к какому-то упрощению. Это не то, что я сейчас как старый дед, который осуждает время молодых. Нет, это было бы неправильно. Я люблю молодых. Я им преподаю, и я вижу в них столько всего живого. Просто, наверное, есть какие-то периоды у искусства. Есть Золотой век, есть Серебряный, эпоха Возрождения, есть наше время. Всегда есть какие-то перемены, это просто надо принять.
А.Д.: Как раз-таки вы в одном из интервью говорили, что зрителю сейчас гораздо проще зайти в телефон, включить короткие видео или рилсы, чем напрягаться и смотреть кино.
Р.Г.: Ну да, потому что ты просто так отдыхаешь. Мне кажется, люди так отдыхают от стресса. Приходишь уставший, садишься, ложишься на кровать, такой: «Чё делать?» Да я в рилсы позалипаю. Я тоже так делаю. Прихожу домой уставший, ложусь на кровать и проваливаюсь в эти рилсы и приколы. Честно говорю, как есть.
А.Д.: Как вы думаете, дело в зрителях, или, может быть, авторы у нас тоже не шибко хотят к искусству бежать?
Р.Г.: Да во всём дело. Я думаю, что здесь не стоит искать виноватых. И всегда у нас будут фильмы сугубо авторские, фестивальные, они всегда у нас останутся, всегда у нас будет и зритель на это кино. Просто оно перестало иметь такую массовость. Если раньше в Советском Союзе выходил фильм в прокат, «Калина красная», — все его смотрели, он шёл на всю страну. «Москва слезам не верит» или «Осенний марафон» — их смотрели всем Советским Союзом.
А сейчас выходит «Аритмия» или «Филателия», последний фильм Натальи Назаровой. Вот кто смотрел «Филателию»? А кино прекрасное, зрительское, хорошее, но уже всё, время изменилось. Изменился и зритель, и время, и продюсеры, и всё-всё другое. Просто как раньше было, так уже никогда не будет. С этим ничего не поделаешь. И обвинять тут некого. Ты просто можешь сделать своё дело. Посмотрят твое кино, дай бог, ты выиграешь на каких-то фестивалях. Хорошо, если это будет какой-то зарубежный, Каннский фестиваль, например. Тогда шанс, конечно, увеличится, что и здесь в России на тебя обратят внимание, и за границей.
Но в целом, да, как бы время другое. Сейчас популярны компьютерные игры, я в них играю сам. Популярно блогерство, популярны, не знаю, бои без правил. Да, сейчас немножко другое всё, поэтому надо просто с этим временем смириться. Прими правила жизни и просто работай — и всё. Вот это мои законы в жизни.
А.Д.: Расскажите, в какие компьютерные игры вы любите рубиться?
Р.Г.: О, я рублю рубиться во всё. Первое, что приходит в голову, моё любимое — «Elder Scrolls». Я обожаю «Dargon age», я обожаю «Ведьмака», я обожаю «Героев меча и магии», «Готику» я очень люблю — и первую, и вторую часть. Я прямо фанат «Готики». И очень люблю «Диабло», «Масс-Эффект», «Киберпанк». Вот сейчас гоняю в «Киберпанк» и «RDR 2». В целом я люблю РПГ, люблю игры с историей. Вообще, игры — это мой досуг, и с детства я всегда любил уйти в этот виртуальный мир.
А.Д.: Что вы хотите снимать дальше, какие у вас планы?
Р.Г.: Планирую писать полнометражный фильм. Вот как раз сейчас мы с вами договорим, сяду и буду писать. Сижу сейчас, думаю о том, что меня волнует, что у меня внутри. Съёмки полнометражного фильма занимают где-то три года, и, наверное, здесь важно просто как-то синхронизироваться с собой и понять, что это сейчас твоё.
А.Д.: Вы как-то в интервью говорили, что хотели снять кино про шахматы.
Р.Г.: Да, я хотел снять исторический фильм про шахматы в Советском Союзе, про шахматиста, но мне кажется, там уже будет большой бюджет. Наверное, я пока не буду. То есть я в целом готов, если мне кто-то предложит, скажет: «Вот есть такой сценарий, давай попробуем поработать». Но пока я это откладываю, потому что это и дорого, и это исторический фильм. Если сейчас сниму ещё один фильм, пойму ещё, как строить историю, как монтировать, как работать с актёром… Короче, мышцы подкачаю. Тогда можно броситься с такой амбициозной задачей.
А.Д.: Что бы вы посоветовали людям, которые сейчас начинают заниматься кино?
Р.Г.: Верьте в своё дело и никого не слушайте. Будьте упрямыми и просто идите напролом.
А.Д.: Что вы посоветуете людям, которые сейчас купили билеты и собираются идти на ваш фильм?
Р.Г.: Поставьте телефон на беззвучный режим.
Видеоплеер загружается... Пожалуйста, подождите.
нашего сайта (и не только)
