1940 год. Бирмингем под бомбами люфтваффе. Поседевший и уставший Томми Шелби (Киллиан Мёрфи) пытается косплеить Льва Толстого в своем поместье, записывая мемуары и борясь с призраками прошлого. Но, как мы знаем, из этой семьи выписывают только вперед ногами. На горизонте появляется карикатурный, но зловещий нацист Джон Беккет (Тим Рот), который планирует обрушить экономику Британии с помощью фальшивых фунтов. В дело втянут блудный сын Томми, Дюк (Барри Кеоган), который в отсутствие отца превратил «Козырьков» в банду мародёров.
Наблюдать за тем, как «Острые козырьки» пытаются выдавить из себя искру через четыре года после финального сезона — зрелище физически тяжелое. Сюжет с нацистскими фальшивомонетчиками и Тимом Ротом в роли «злого немца» кажется списанным из нейросети, которой скормили сценарии всех шпионских триллеров категории «Б». Самое обидное здесь даже не дырявый сценарий, а то, как сериал предал свою же эстетику. Если раньше это был рок-н-ролл в грязи, то теперь — претенциозная опера, где каждый кадр кричит: «Посмотрите, как мы умеем в замедленную съемку!». Вместо финала легенды мы получили филлер, который не закрывает историю, а просто зацикливает её до состояния белого шума.
Отдельный вид мазохизма в «Бессмертном человеке» — это саундтрек. Создатели, видимо, решили, что лучший способ проводить Томми Шелби на покой — это заставить его два часа существовать внутри бесконечного, вымученного кавера на альбом «Mezzanine». Использование Massive Attack здесь выглядит не как стильный жест, а как отчаянная попытка реанимировать труп сюжета с помощью трип-хопа тридцатилетней давности. То, что раньше в «Козырьках» казалось дерзким анахронизмом (Ник Кейв, PJ Harvey, Arctic Monkeys), здесь превратилось в унылое караоке для эстетов трип-хопа старой закалки. Саундтрек звучит так, будто музыкальный редактор застрял в бесконечном ремиксе на «Angel» и «Teardrop», пытаясь натянуть вайб бристольской депрессии девяностых на бирмингемский мордобой сороковых.
Большую часть хронометража на экране не происходит ровным счетом ничего. Весь экшен сводится к тому, что Киллиан Мерфи с лицом человека, у которого отобрали «Оскар», трагично курит в полумраке, а Барри Кеоган дёргается в конвульсиях «сложной натуры», изображая очередного девиантного подростка с амбициями Наполеона. Где-то на периферии обязательно присутствуют скорбные женщины — их единственная драматургическая функция здесь заключается в том, чтобы показательно страдать, вовремя подливать крепкий алкоголь и многозначительно молчать о судьбах Британии. А да, один из женских персонажей возвращается с того света в теле своей сестры ради последней любовной сцены — от которой, судя по тому, что мы видим, всем её участникам становится лишь хуже.
Кажется, Киллиан Мерфи так и не вышел из образа создателя атомной бомбы, просто сменил одну судьбоносную шляпу на другую — чуть поменьше и с лезвием. Но если в «Оппенгеймере» под полями скрывалась бездна и осознание краха мира, то в «Бессмертном человеке» там только бесконечная усталость актера, который явно мечтает, чтобы этот контракт наконец сгорел в пламени Бирмингема. Томми Шелби здесь — это Оппенгеймер на минималках: он тоже смотрит в пустоту, тоже хранит роковые тайны, но вместо моральной дилеммы у него в руках лишь очередная бутылка виски и сценарий, написанный, судя по всему, на коленке между дублями.
В какой-то момент сценаристы вспоминают, что они вообще-то снимают гангстерскую драму, а не методичку по преодолению последствий ПТСР, и выдают обязательный ритуал: разборку в пабе. Молодой, дерзкий солдат, олицетворяющий «новую, жестокую эпоху», пытается бросить поколенческий вызов Томми Шелби. Ожидается, что здесь будут искры, но вместо опасного напряжения мы снова получаем косплей на самих себя. Мёрфи вновь включает фирменный «ледяной взгляд», а камера делает очередной замедленный облёт, фиксируя каждую каплю пота на лицах. Это выглядит как заезженная пластинка: угроза, скрывающаяся за глазами Томми, больше не пугает, потому что за ней — пустота. Шелби перестал быть опасным хищником, он стал памятником самому себе, который вынужден повторять одни и те же трюки, чтобы убедить зрителя (и, видимо, самого себя), что он всё еще в игре. Это не сцена конфронтации, это памятная табличка, на которой выгравировано: «Здесь когда-то было крутое кино».
Видеоплеер загружается... Пожалуйста, подождите.
Но самую заезженную пластинку Стивен Найт припас на десерт. Томми Шелби, картинно вывалявшись в свинарнике, пафосно скачет на лошади по Бирмингему. И — о боже, какой сюрприз! — в этот момент из динамиков в тысячный раз гремит «Red Right Hand» Ника Кейва. Найт, видимо, считает, что это работает как рефлекс Павлова: зритель услышал знакомые колокола и должен немедленно испытать катарсис. Но на деле это выглядит как отчаянный крик о помощи. Это не возвращение к корням, а признание в том, что кроме старой пластинки и декоративного навоза на лице Мёрфи, у создателей больше ничего не осталось. Это уже не гимн гангстерской эстетики, а заезженный рингтон на телефоне пенсионера, который забыл, как его выключить. Это ещё и идеальный образ нынешнего Netflix: монументально, дорого, грязно, но абсолютно стерильно внутри. Слышите, как скрипит потёртое седло? Это приговор творческому бессилию эпохе престижного ТВ, которая так боится отпускать своих мертвецов, что готова продавать аудитории их разлагающийся труп. Похороните их уже по-настоящему. Без права на сиквел, без каверов на Massive Attack и, ради всего святого, без лишних шляп.
нашего сайта (и не только)
