Г е н и й. Не следует им восторгаться, это — невроз».
Флобер. «Лексикон прописных истин»
Начнём с энкомия, то есть с похвалы. Похвалу эту тем более приятно произнести, что она является абсолютно заслуженной. Наум Ихильевич Клейман — замечательный учёный и превосходный человек. Чтобы в этом убедиться, достаточно хотя бы раз его увидеть. Благородство мысли, речи и жеста, глубокие познания, благожелательность, интерес, любопытство к новому, то качество, которое так часто исчезает с годами… А разве он не прост в обхождении? Разве его глаза не лучатся добротой и светом? Из всей череды киноведов и историков кино, среди которых много блестящих исследователей, Наум Ихильевич более всего подходит на роль дуайена, старейшины. Не удивительно, что он всегда окружен толпой молодёжи, с благоговением внимающей каждому его слову. Скажу и другое — в окружении молодёжи Наум Ихильевич не выглядит странно или чужеродно. Он очень живой, очень молодой в душе человек.
Всё это так, всё это дважды, трижды и четырежды так. Поэтому любой, кто возьмётся писать о фильме Андрея Натоцинского «Наум. Предчувствия» рискует оказаться в сложном положении. Критику фильма легко прочесть как критику его героя. Да и нужна ли критика? Достаточно посмотреть на зрителей, которые после просмотра с благодарностью говорят о Науме Ихильевиче, о его показах в старом Музее кино, о том, как радостно им было посмотреть и послушать его на экране. Вот он гуляет по Эрмитажу, вот идёт по парку в Архангельском, с величием Сенеки он понятно и искренне говорит о самых возвышенных предметах. Съемки Клеймана перемежаются изображениями великих режиссеров и кадрами из великих фильмов. Всё это счастье для синефила, а хулитель легко может уподобиться Пенфею, которого, как уверяли древние, за непочтительность растерзала толпа интеллигентных пожилых фиванок.
Более того, рискну предположить, что Андрей Натоцинский во время работы над этой ценной высокополезной картиной руководствовался самыми благородными, самыми высокими побуждениями. И если бы в мире кино было принято награждать именно за побуждения, «Наум» удостоился бы высочайшей награды. Но хорошее побуждение не означает хорошего кино. Так хорош ли «Наум» Натоцинского?
Натоцинский не случайный человек. Актер и режиссер, он окончил Щепкинское училище и мастерскую Александра Сокурова, где прослушал курс по истории кино у Алексея Гусева. Снимался в кино у Кантемира Балагова в его неровной, но живой и страстной «Тесноте», быть может, одном из самых важных российских фильмов ушедшего уже времени, (а также в киножурнале «Ералаш», где его партнёром по одному из скетчей был Александр Горчилин). Снял талантливую короткометражку «Катя». Сейчас он занят монтажом «Невечерней», последнего фильма Хуциева, а ещё в совсем недавнем прошлом лично раскрасил красный флаг в одной из реставраций «Броненосца «Потемкин»» Сергея Эйзенштейна. Кроме того, Натоцинский входит в тот дивный хор молодёжи, которая окружает Клеймана, а потому мог долгое время следить за Наумом Ихильевичем в неформальной обстановке. Стать для него своего рода Эккерманомi.
В своих интервью и публичных выступлениях Натоцинский искренне говорит об упадке культуры, о кризисе кинематографа, вспоминает уроки Сокурова и Гусева, признаётся в любви к Пабсту и «Бальной записной книжке» Дювивье. На недавнем показе «Наума» он с благоговением вспоминал, как Алексей Викторович Гусев на первом же занятии сразил его остроумным парадоксом, указав, что кинотеатр впервые описал Платон в VII книге «Государства», когда излагал миф о пещере. Кино — не развлечение, не что-то, что производится на потеху публике, оно часть большой культурной традиции, состоящей сплошь из великих. Тут и Рафаэль, и Андрей Рублёв, и Пушкин, и Эйзенштейн. В этот светлый мир героев вписывается и Наум Клейман, не случайно в финальных титрах помимо него значатся Кокто, протопоп Аввакум, Малер, Леонардо да Винчи и с десяток других больших и славных имён.
Всё это искренне, всё это благородно, всё это даже замечательно. Но, глядя на этот бесконечный пир духа, постоянно ловишь себя на ощущении какой-то невероятной поверхностности. Пабста и «Бальную записную книжку» студенты киношкол смотрят на младших курсах (посоветуем желающим также «Набережную туманов» и что-нибудь из Жана Ренуара — пересматривать его всегда приятно и полезно), разговоры о кризисе кино начались едва ли не в 90-е годы XIX столетия и давно сделались трюизмом, той истиной, которую провозглашает каждое следующее поколение кинематографистов, бесконечно умирающая культура бесконечно поёт у себя на похоронах, а связь кинотеатра с пещерой из мифа Платона первым открыл не Алексей Викторович Гусев (при всей к нему глубокой симпатии) и даже не Всеволод Коршунов, а, как минимум, Лионель Ландри более ста лет тому назад. Можно счесть это всё глупыми придирками, но то же самое происходит на экране. Персонаж Натоцинского (для удобство разграничим его с реальным Наумом Ихильевичем) ходит по дворцам и паркам, восхищается живописью и изрекает свои мудрые сентенции, полностью соответствуя расхожим представлениям о человеке высокой культуры. Но Шамфорi не случайно заметил, что расхожие представления — бессмыслица, поскольку являются достоянием большинства. Заставь живого человека соответствовать общим лекалам — получишь в худшем случае манекен, в лучшем — пошляка. Так и здесь.
Персонаж Натоцинского оказывается из тех культурных пошляков, что, пройдя мимо Галереи 1812 года в Эрмитаже, обязательно заметят: «У русского царя в чертогах есть палата», а проезжая мимо Музея Серебряного века сообщат, что в этом доме жил Валерий Брюсов. Окажись такой среди молодёжи, он со значением должен продекламировать: «Мне время тлеть, тебе цвести», а к экскурсоводу обязательно обратится со словами: «Куда ты завёл нас? Не видно ни зги!» Это упражнение в остроумии можно продолжать бесконечно долго, ибо новейший «лексикон прописных истин» давно уже превысил скромные размеры книжки Флобера. Повторение трюизмов не возвышает дух, хотя часто считается обратное. Опять-таки всё сказанное не относится к реальному Клейману, да и каждый из нас иной раз готов пустить в ход подходящую к случаю цитатку, благо, это сокровище всегда лежит под ногами, а значит принадлежит всем (или никому). Однако, собрав всё это в своё монументальное полотно, Натоцинский порой добивается комического эффекта.
Говорят ли эти рассуждения что-то о Науме Ихильевиче? Нет, но ведь и фильм «Наум» почти ничего о нём не сообщает. Это осанна, осанна вполне заслуженная, но, вероятно, не вполне уместная. Неуместная хотя бы и потому, что Эккерману важно не превращаться Оленьку Племянникову из рассказа Чехова «Душечка» или, что гораздо хуже, в сыновей Скевы, которые, как сказано в «Деяниях», пытались изгонять нечистых духов, заклиная их именем Христа и апостола Павла, «но злой дух сказал в ответ: Иисуса знаю, и Павел мне известен, а вы кто? И бросился на них человек, в котором был злой дух, и, одолев их, взял над ними такую силу, что они, нагие и избитые, выбежали из того дома».
Стоит Науму Ихильевичу начать что-то рассказывать, как создаваемый Натоцинским карикатурный персонаж исчезает. Мы слышим рассказы про детство, про войну, про поступление во ВГИК, про Перу Моисеевну Аташеву, вдову Эйзенштейна, но эти рассказы, увлекательные и живые, остаются отдельными анекдотцами среди соборов и парков, колонн и мадонн, из которых, как скажет вам любой прохожий, и должна состоять жизнь подлинного высококультурного интеллигента. Был бы томик изящной лирики, лучше на каком-нибудь древнем, как следует мертворожденном языке, была бы беседка в парке a la Trianon, была бы рядом мадам Рекамье на бамбуковой скамьеi да Анна Карина, да Фальконетти — и жизнь сама наладится… А там, глядишь, волны житейской грязи не достанут до нашей башни из слоновой кости.
Можно сказать, что в «Науме» Клеймана снимают так, как журналисты «National Geographic» снимают слонов или гиппопотамов. Мы видим наиболее выигрышные, наиболее выразительные моменты, которые мало чего говорят о реальной жизни диких зверей. Но так ли всех интересуют реальные дикие звери, которые могут оказаться не такими занимательными? Благодарные зрители «Наума» не столько интересуются реальным Наумом Ихильевичем, сколько своими представлениями о мудром и благородном старце. И фильм вполне удовлетворяет их потребностям.
Но ведь Натоцинский хорошо знает Клеймана. Он мог бы показать его живым человеком, приятным и симпатичным — так в чём причина такого странного морока? Рискну предположить, что причина эта скрывается в том самом упадке культуры, о котором только ленивый не высказался за последние лет пять. Пусть это замечание вызовет неудовольствие у бесконечной вереницы нынешних последних римлян с их извечной светлой печалью на челе, но этот самый упадок сводится не к запретам, и даже не к падению популярности «Энеиды» среди общей массы читателей — всё это культура вполне способна пережить и много раз переживала за столетия своего существования. Упадок в том, что культурная традиция, которая является такой же частью нашей повседневной жизни, как самые бытовые, самые прозаические её части, начинает восприниматься как нечто внешнее, нечто отличное от обыденного.
Вместо того, чтобы сходить в театр после работы, сходить на выставку на выходных, посмотреть интересный фильм, мы начинаем размышлять о существовании некоего сверкающего храма, в который нет доступа подлой черни, но в котором возлюбленные тени поэтов, зверей и нас вкушают заслуженный покой вечности. В тяжёлые времена этот образ становится для многих очень большим соблазном. Оглянись по сторонам, и вот уже ты чувствуешь свою ничтожность на фоне большой истории и злого мира. Несколько томов в приятных коричневых обложках, несколько любимых фильмов, несколько картин или статуй — ничтожная баррикада против реальности. Но ведь эта баррикада работает. Быть князем духа. Или хотя бы претендовать на титул князя духа. Развлечение не самое плохое. Проблема только в том, что такое бегство является лишь очередной формой снобизма. Притом снобизма весьма низкого пошиба.
Сноб — всё равно что гностик. Он делит мир на две неравные части. К одной из них принадлежит он и некоторые немногие (кто именно — зависит от темперамента и вкусов самого сноба, впрочем, ещё Теккерей и Кёстлер дали этому явлению достаточно подробное описание), а ко второй — все остальные. Но стоит разделить таким образом мир, как хорошие, благие вещи, доставляющие нам в другой ситуации простое человеческое удовольствие, лишаются всей своей силы и краски, становясь яркими фетишами. Живая и непосредственная реакция на портрет Барклая де Толли и воспоминание о визите к вдове Брюсова перестают быть фактами жизни и обращаются в символы, в несколько навязчивое напоминание о «патенте на благородство», ведь снобу важно лишний раз напомнить о своём отличии от прочих. Только преодоление снобизма, этой опасной болезни, опасной прежде всего для молодых авторов, способно вылечить и кризис кинематографа, и кризис культуры, выведя нас из местечкового уюта «Вороньей слободки», куда нас может загнать история.
Видеоплеер загружается... Пожалуйста, подождите.
Не выйдет выбраться? Ну что же, продолжим говорить об общих местах, замкнёмся на мыслях о нашем благородстве, но тогда… тогда портрет самого живого на свете человека будет напоминать одно из тех полотен с отпрысками забытых аристократических фамилий, которые во множестве украшают музеи маленьких городов. Вместо человеческих лиц, вместо проницательных взглядов мы увидим череду румяных и довольных всем физиономий. В меру возвышенные глаза, какой-нибудь томик или уложение законов под рукой, другая рука указывает в сторону регулярного парка, под боком колонна. Ах, шарман! Это совсем как в Париже! Совсем как «В прошлом году в Мариенбаде»! Что же, в этом есть своё очарование, но я предпочту живого человека.
нашего сайта (и не только)
