Спустя два года после триумфа первого сезона «Грызня» переезжает из пыльных пригородов в стерильный хаос элитного кантри-клуба. В центре на этот раз — Джош (Оскар Айзек), амбициозный управляющий, который отчаянно пытается удержаться на социальной лестнице, и его жена-дизайнер Линдси (Кэри Маллиган), чей фасад идеальной жизни давно дал трещину. Их благополучие держится на хрупком доверии владелицы клуба, корейской миллиардерши, пока случайная вспышка гнева не превращает их в цель для двух молодых сотрудников. Зумеры Остин (Чарльз Мелтон) и Эш (Кэйли Спейни), зажатые в тиски долгов и бесперспективности, решают использовать слабости своих боссов как социальный лифт. Неуклюжий шантаж запускает необратимую реакцию: то, что начиналось как мелкая месть за пощечину, быстро перерастает в экзистенциальную войну на уничтожение.
Первый сезон «Грызни» в 2023 году стал феноменом, потому что он легализовал нашу повседневную ярость. Стивен Ян и Али Вонг показали, что за банальным сигналом клаксона на парковке может скрываться бездна нереализованности и одиночества. Это была законченная, почти библейская притча о двух «маленьких людях», которые нашли друг друга через ненависть, чтобы в финале, в галлюциногенном трипе среди пустыни, наконец-то почувствовать себя видимыми. Это было идеально, герметично и не требовало продолжения.
Просили ли мы второй сезон «Грызни»? Нет, но мы в нём отчаянно нуждались. Нам нужно было подтверждение, что это не частный случай двух сорвавшихся азиатов из Лос-Анджелеса, а фундаментальный закон человеческого существования. Ли Сон-джин услышал этот негласный запрос и вместо сиквела выдал антологию а ля «Белый Лотос» — эти намерения декларируются уже на стадии вступительных титров. Это вполне себе официальный переход из категории «инди-драма о гневе» в категорию «престижная антология о пороках элиты». Если музыка в заставке не заставит вас почувствовать себя нищим, то это доделает шрифт. Шоураннер берётся доказать, что ярость не имеет классовой или возрастной принадлежности: она одинаково эффективно пожирает и подрядчика из однушки, и управляющего загородного поместья с холёным лицом Оскара Айзека.
Главный искрометный цинизм сериала рождается в столкновении Востока и Запада. Ли Сон-джин как американец корейского происхождения блестяще препарирует этот конфликт: он берет восточную концепцию Сансары (бесконечного цикла страданий и перерождений) и запихивает её в западную мясорубку капитализма. В западном кино мы привыкли к катарсису — герой осознаёт ошибки и меняется. В «Грызне» катарсис заменён на Нирвану курильщика: герои достигают понимания своей ничтожности, но вместо освобождения они просто получают новый круг ада. Западная вера в прогресс разбивается о восточную уверенность в том, что всё уже было и всё повторится вновь. Герои Оскара Айзека и Кэри Маллиган живут в западной парадигме — они верят, что «себя можно сделать», что статус можно купить, а ошибку — исправить новым проектом. Но логика сериала — чисто восточная. Каждое их действие, направленное на исправление ситуации, создаёт новую порцию плохой кармы. Чем сильнее они пытаются вырваться из петли, тем туже она затягивается. На Западе поиск себя и медитация давно стали частью люксового потребления. Герои ездят в ретриты, обставляют дома в стиле дзен, но используют это как щит для своего эго. Сериал зло иронизирует над этим: восточная философия говорит, что эго — это иллюзия, от которой надо избавиться, а западные герои «Грызни» используют духовность, чтобы это самое эго еще больше раздуть.
Если в первом сезоне финал давал призрачную надежду на катарсис (Дэнни и Эми хотя бы на мгновение увидели друг друга настоящими), то здесь в финале цикл просто перезапустился. Линдси и Джош вроде как прозрели, но по факту просто передали эстафету следующему поколению. Мы видим Остина и Эш в той же самой ловушке, в которой в начале сезона были Джош и Линдси. Те же неловкие ужины, то же подавленное раздражение, та же фальшивая улыбка для окружающих. Даже интерьеры и жесты повторяются один в один.
Голосом высшего разума здесь выступает председательница Пак (Юн Ё-джон из «Минари»), наблюдающая всё это копошение с усталостью человека, видевшего слишком много циклов. В отличие от остальных героев, она не играет в капитализм с человеческим лицом — она и есть сам капитализм, очищенный от западных сантиментов и приправленный восточным фатализмом. Именно она и проговаривает программные вещи второго сезона. Бабушка Пак — это фигура почти мифологическая. Вместе с ней зритель смотрит на героев и видит не людей, а просто функции, которые вышли из строя. Она — та самая сила, которая крутит колесо. И то, что она в финале остаётся на вершине, лишний раз подчёркивает: капитализм не победить, его можно только возглавить, принеся в жертву всё остальное. Мы пытаемся залить в бездонную воронку успеха живые чувства, надеясь, что когда-нибудь станет достаточно. Но Юн Ё-джон своим присутствием напоминает: дна нет, есть только бесконечное движение вниз.
Недаром в финале «Грызни» его герои оказываются в столице Южной Кореи — там, откуда пришла эта странная смесь конфуцианской жесткости и ультракапиталистического драйва. Это подтверждает и наличие в кадре Сон Кан-Хо из «Паразитов» (на съёмочную площадку сериала заглядывал и режиссёр фильма, Пон Чжун-хо). Более того, второй сезон «Грызни» — это буквально экранизация тезисов другого корейца, живущего в Германии, Бён-Чхоль Хана. Сериал стал таким медленным и вязким именно потому, что тут начали работать основные концепции его «Общества усталости» и «Агонии Эроса». Хан пишет, что современный человек больше не угнетаем внешним господином — он эксплуатирует сам себя, причём делает это добровольно и с энтузиазмом. В мире потребления мы перестаём видеть в партнере личность, он становится объектом. Также Хан много говорит о том, что современное общество требует «прозрачности» (соцсети, рейтинги, шантаж данными).
Почему мы продолжаем играть? Наверное, потому что капитализм и любовь — это две единственные доступные нам формы бессмертия. В капитализме мы пытаемся зафиксировать себя через «наследие», статус и вещи, которые переживут наше тело. В любви мы ищем подтверждения, что мы не одиноки в этой пустоте. Трагедия в том, что они работают на разных топливных элементах. Капитализм требует накопления, эгоизма и расчётливости (ты должен выиграть). Любовь требует растраты, уязвимости и самоотдачи (ты должен сдаться).
Когда мы пытаемся совместить их, получается та самая «Грызня». Мы начинаем инвестировать в отношения, ждать от партнера дивидендов в виде обожания или комфорта и в итоге превращаем близость в еще один бизнес-проект. Мы настаиваем на игре, потому что альтернатива — признать, что мы маленькие, смертные и ничего не контролируем — слишком пугает. Недаром в сериале есть несколько крупных планов муравьёв. Эти существа — идеальные капиталисты и идеальные коллективисты одновременно. У них нет эго, нет «любви» в нашем понимании, есть только бесконечная работа на благо колонии и выживание вида. Муравьи бегают по кругу миллионы лет, не задаваясь вопросом «почему?».
Видеоплеер загружается... Пожалуйста, подождите.
Второй сезон дает довольно чёткий ответ, куда это нас приводит: к автоматизму. Мы станем (или уже стали) биороботами, которые воспроизводят циклы потребления и «социально одобряемых» отношений. Мы будем сидеть на террасах своих «Белых лотосов» или загородных клубов, смотреть на закат и чувствовать только фантомную боль от того, что где-то внутри всё еще живет человек, который хотел чего-то настоящего. Нет никакого света в конце тоннеля, есть лишь осознание того, что тоннель — и есть наш дом. Столь болезненным сериал делает то, что он не дает нам возможности сказать «ну, я-то не такой». На самом же деле мы все стоим там, в этой очереди за статусом, надеясь, что именно наш случай будет исключением.
нашего сайта (и не только)
