Мало что угнетает сильнее, чем неуспех общего дела. Наверное, только тщетные попытки его спасти. Пятидесятые годы прошлого века. Два брата — Примо (Тони Шэлуб) и Секондо (Стэнли Туччи) — приехали в Америку из Италии и вот уже пару лет бьются над тем, чтобы их ресторан перестал работать в минус. Старший, Примо — талантливый упрямец, творящий шедевры на спартанской кухне в абсолютно не располагающих к этому обстоятельствах. Секондо — управленец, которому приходится лавировать между кулинарными принципами брата, полным неведением редких посетителей о сути итальянской кухни и настойчивыми требованиями банка выплатить долги.
В какой-то момент на горизонте появляется отложенное событие, обещающее спасение, — и Секондо хватается за него, как за соломинку. Паскаль, владелец не в пример более успешного соседнего заведения, обещает привести к братьям легендарного джазмена Луи Приму. Музыкант выступит в их ресторане, обеспечит полную посадку, внимание прессы — и дела наконец пойдут на лад. Так начинается подготовка к часу «Ч», к той самой большой ночи, которая должна изменить всё.
«Америка — страна возможностей», — произносится здесь с такой же убеждённостью, с какой говорят, что трава зелёная. Секондо соглашается: главное — не думать о том, что для кого-то это страна возможностей нереализованных. Поэтому нужно действовать.
Примо пасует перед этой необходимостью. Любое столкновение с внешним миром требует от него непомерных усилий. С тревогой смотрит он на огни заполненного людьми ресторана. Перейти дорогу, зайти в это шумное место — немыслимо. Страшно представить, что сказал бы насчёт этого взвинченного, беззащитного человека зазывающий на свои интенсивы соцсетевой коуч. Наверное, что-то про выход из зоны комфорта, необходимость построения личного бренда и прочие вещи, абсолютно не применимые к этому итальянцу, переминающемуся с ноги на ногу в цветочном магазине. Здесь работает женщина, к которой он неравнодушен. Примо покупает у неё цветы и украшает ими ресторан. Они отлично сочетаются с многочисленными картинами — ими один нищий приятель-художник расплачивается за трапезы.
Во время визитов на работу к даме сердца Примо поддерживает неловкие беседы — примерно так же, как двадцать лет спустя в зоомагазине это будет делать такой же неуклюжий покоритель Америки, «итальянец-оборванец» Рокки Бальбоа. Но если боксёра подгоняло ощущение стремительно растворяющегося в этом пространстве времени, то Примо, застывающий в немногочисленных интерьерах, стремится замедлить ход часовых стрелок.
«Нужно время», — говорит он как-то во время готовки. «Сколько?» — спрашивает Секондо. «Сколько нужно», — отвечает старший брат. Это время не столько для томящегося в духовке тимпаноi, сколько для самого себя. Перевести дух, не поддаваться пробуждающим пощёчинам от реальности. Даёт он время и гостям, никак не желающим вникать в концепцию ризоттоi. Они однажды поймут, не могут не понять — а если нет, тогда они безнадёжны. Последовательный отказ от самопрезентации, от компромисса — не только нежелание отступить от традиции, но и некоторое малодушие, которое осознаёт сам носитель, как осознаёт и полную невозможность что-либо изменить.
Несгибаемость Примо, граничащая с хронической нерешительностью, часто становится для младшего брата источником проблем. Зато этой «несгибаемостью» можно защититься от сложных вопросов. «Мне нужно поговорить с братом», — многозначительно сообщает Секондо, и собеседнику сразу становится ясен итог этого консилиума. Примо — идеальный тормоз большинства процессов, воплощение бездействия. Он недоумевает: «Почему ты не сказал мне, что дела наши настолько плохи?» Младший брат парирует: «А что бы ты сделал?»
Впрочем, есть и другие, более неудобные вопросы. Два разных героя при разных обстоятельствах спрашивают у самого Секондо, кто он и чего хочет — и тот не находится с ответом. Да, старший брат — вечный наблюдатель, а младший — вечный суетолог, но растерянность перед будущим у них одна на двоих. Примо лишён роскоши быть кем-то другим, кроме себя, Секондо лишён роскоши быть Примо. Герой Стэнли Туччи исполняет роль буфера между братом и Америкой, подменяющей собой целый мир. Этот мир раздёргивает Секондо в разные стороны. Ровно поэтому «мне нужно поговорить с братом» — не только удобный способ сказать «нет», но и бесхитростное проговаривание базовой потребности. Жизнь сложна, в ней легко запутаться, и даже смурной, раздражительный маяк — это всё-таки маяк.
Это слово никак не даётся Паскалю. «Я для тебя этот… ну, который светит кораблям», — силится вспомнить ушлый хозяин жизни, пока ему не помогает от всего уставшая героиня Изабеллы Росселлини. Не лишённый плутовского обаяния, Паскаль мог бы стать ролевой моделью для Секондо — душа компании, популярный весельчак и бизнесмен — но тот вряд ли всерьёз рассматривает для себя такую судьбу. В идею успеха Секондо верит, а вот в концепцию «каждый может стать кем угодно» — пожалуй, только механически. «Мой брат никогда не станет работать на тебя», — говорит он беспринципному Паскалю, и это характеризует в первую очередь самого Секондо: ведь «злодей» зовёт на работу их обоих. За себя иногда бывает тяжелее поручиться.
В чём-то Секондо отражает типаж, столь полюбившийся братьям Сэфди — игрок, который тушит старые пожары, параллельно ненароком разжигая новые. Но герой Туччи — авантюрист поневоле, ведомый не драйвом игры, а желанием просто не проиграть. В этом Секондо не одинок. В какой-то момент он растекается на диване в кабинете Паскаля: нет сил и дальше тянуть эту лямку. Успешный ресторатор взвивается ужом и заводит энергичную мотивационную речь — только для того, чтобы, закончив её, столь же обречённо рухнуть на тот же диван. Мучительно пытаться кем-то стать и столь же мучительно — кем-то быть. Остаётся выдумать иллюзию и заставить себя в неё поверить. Скажем, в то, что одна успешная ночь изменит судьбу непопулярного заведения. Или что все люди любят бифштекс на ужин — разница невелика.
Режиссёрский дебют Стэнли Туччи (снятый в соавторстве с Кэмпбеллом Скоттом) вряд ли мог быть другим. Те же темы — семьи, родины, эмиграции и, конечно, еды — он продолжит осмыслять в своих кулинарных мемуарах, вышедших спустя четверть века после «Большой ночи». Есть у него и другие книги про еду, есть и документальный сериал о том же, «Стэнли Туччи: в поисках Италии». В общем, не будет преувеличением сказать, что кулинария для него — важная часть жизни, во многих аспектах эту самую жизнь объясняющая.
В «Большой ночи» он вместе со своим кузеном Джозефом Тропиано и Скоттом выводит сколь банальную, столь и безупречную формулу: тот, кто наделён даром готовить, наделён и даром жить. Не каждый гурман готов увидеть работу кухни. Рецептура самой жизни порой приводит в растерянность, если не в ужас. Что уж говорить об отдельных блюдах. Существует же феномен, к примеру, «омлета по-ширвиндтовски» — это когда в основу для омлета забрасывается из холодильника всё то, что ранее не нашло пристанища в других, более солидных блюдах и уже приобрело несколько пожухлый, печальный вид. И ничего. Вот и Туччи демонстрирует, из какого сора — недоговорённостей, обид, завышенных амбиций и коварства — иногда складываются те моменты, те вечера и ночи, что мы запоминаем навсегда.
Мучительное ожидание знаменитости, последняя попытка завести заглохший драндулет — если пристально вглядываться в чеховское ружьё, обещающее выстрелить, легко упустить из виду детали интерьера и потерять вкус к моменту «здесь и сейчас». Потенциально судьбоносный визит Луи Примы быстро оказывается где-то на периферии внимания всех участников вечера. Гости всё пьянее и веселее, им и без концерта хорошо — тем более, в ресторане уже появился музыкальный автомат. Для Примо все эти промо-махинации в принципе непонятны: «Люди должны приходить ради еды», — огорошенно произносит он, едва узнав от брата план, как наконец привлечь посетителей. Наличие или отсутствие рядом знаменитости не способно всерьёз его взволновать. Есть понятные, давно зарекомендовавшие себя алгоритмы готовки — почему бы их не придерживаться? Этот настрой передаётся и Секондо. Он просто устаёт ждать и, не сдаваясь, принимаeт этот вечер таким, каким тот складывается. Помешкав, даёт отмашку: пора есть!
Еда неотделима от момента и людей, с которыми ты её разделяешь. Кульминационная трапеза в «Большой ночи» — ответ на вопрос, зачем это всё. Танцы, любовные интриги, шутки и потрясающие блюда сходятся в эпизоде чистой радости. Который, конечно, заставляет и погрустить: ничто не указывает на несовершенство мира точнее и безжалостнее, чем моменты абсолютного счастья.
Иногда слышишь, преимущественно от родственников старшего возраста: «Мы сегодня большое дело сделали». Это произносится с удовлетворением в голосе, с усталым спокойствием. С благодарностью за то, что ты разделил это дело с ними. Само дело, как правило, крайне банальное: съездили туда, куда давно собирались, купили кучу какой-то хозяйственной ерунды, в огороде поковырялись. Можно над этим посмеиваться, конечно. Над преувеличенной реакцией на нечто, кажущееся незначительным. Но она что-то сообщает о том, что вообще считать этим самым «большим» делом.
«Это лучший ужин в моей жизни», — печально говорит дама Паскаля в тот момент, когда ей уже незачем врать — и эти простые слова звучат для Примо как настоящее откровение.
Разговор о еде — это в первую очередь разговор о том, что ты любишь. Любой такой разговор, какие бы блюда там ни упоминались, будет особенным и не похожим на другой. Любовь к еде — вещь глубоко индивидуальная, личная. Её невозможно имитировать. В такие моменты проще быть собой и не тяготиться этим. «Спагетти любят одиночество», — неловко отшучивается Секондо в начале фильма: посетительница недовольна, что они подаются без фрикаделек. Но есть в одиночестве нельзя — это понимает даже она.
Заканчивается ночь — большая или не очень. Наступает новый день, который непонятно как сложится. Растерянность перед вызовами места и времени никуда не исчезает. Как обычно, противопоставить ей особенно нечего. Разве что завтрак, который можно приготовить и разделить в полной тишине с кем-то, кого любишь.
нашего сайта (и не только)
